1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Лучшие фотографы страны Юрий Козырев — о войнах, революциях, журналистике и правде Выпьем за любовь Выходные в баре «Камчатка»

«Искренне ненавижу Германику»Сарик Андреасян — о «добром кино», Звягинцеве и готовности к цензуре

Фотография: Сергей Леонтьев

Главное зло в современном российском кинематографе — «добрые» семейные комедии. Самые успешные из них сни­мает Сарик Андреасян. Екатерина Дементьева выяснила у Андреасяна, который снял фильмы «Мамы», «Беременный» и «Тот еще Карлосон!», зачем он это делает.

— Вы сами что смотрите?

— Все, кроме триллеров, мистики, хоррора. Это несуществующие для меня жанры.

— То есть «Старикам тут не место» и «Нефть» прошли мимо вас?

— «Нефть» — великий фильм, но я просто люблю Дэниела Дей-Льюиса. «Старикам тут не место» — не мое. Я мозгом понимаю, что это талантливо, но сам бы я не хотел таким кино заниматься. 90% зрителей, которые этот фильм смотрят, не понимают ничего. Непонятно, зачем братья Коэн это все делают. Как и Тарантино. Люди балуются. Это кино не зрительское. Оно для критиков, киноманов. Я от «Мстителей» или «Железного человека» получаю большее удовольствие, чем от «Стариков».

— Вы на своем мастер-классе объясняли разницу между российским и западным кино: американское — это как парк развлечений Universal, а наше — это как дряхлые карусели во дворе. Вы считаете, что кино — это обязательно аттракцион?

— Сто процентов. Никто не водит ребенка в цирк, чтобы он грустил, никто не ходит в кафе, чтобы испортить себе настроение. Люди идут в кинотеатр, чтобы получить удовольствие, а оно лежит в плоскости юмора, экшена, аттракциона. Если человек пришел на детский фильм, пусть не рассчитывает увидеть там «Елену» Звягинцева.

— А «Елену» вы видели? Что скажете?

— К Звягинцеву я отношусь хорошо. То, что он делает, — красиво, профессионально, вопросов нет. Но Звягинцев не смог бы снять «Беременного». И не потому что он слишком талантлив. Он просто этого не умеет: нужно попасть в зрителя, который вырос на MTV. Этот зритель кушает, торопится, обнимает свою подругу. А у Звягинцева зритель совсем другой: он пришел осознанно и готов к тому, что камера сейчас две минуты будет ползти, а актеры — молчать. Звягинцев точно знает своего зрителя: в какой кафешке он ест, в какой театр он ходит, что он смотрит «Закрытый показ» Гордона. А мой сегмент — общее место, люди от 14 до 25 лет, других подробностей я про них не знаю.

В фильме «Служебный роман. Наше время» секретаря Калугиной играет Павел Воля, а главная любовная сцена происходит в турецком отеле

В фильме «Служебный роман. Наше время» секретаря Калугиной играет Павел Воля, а главная любовная сцена происходит в турецком отеле

Фотография: Скриншот из фильма

— Вас обижает, что вашего «Карлосона» здорово критикуют?

— Взрослые, которые приходят на моего «Карлосона», ожидают увидеть того, советского. Не получив желаемого, они начинают возмущаться: куда катится наше кино! А оно никуда не катится. Оно соответствует актуальным параметрам. «Гарри Поттер» — вот нынешнее детское кино. После него я уже не могу предложить детям старые «При­клю­чения Буратино». Мои племянники не досматривают советского «Карлсона». Для них это некрасиво, пастельно, скучно.

— Недавно вышло «Королевство полной луны» Уэса Андерсона, отчасти тоже детский фильм. Он вам как?

— Для меня этот фильм — высшая степень дебилизма. Я встал и ушел на двадцатой минуте. Это абсолютный артхаус, заточенный под детское кино. Если бы тому же Звягинцеву дали снимать «Карлосона», он бы сделал как раз такое «Королевство полной луны». Сколько у нас он собрал? Пять тысяч долларов, десять? Но американское кино обладает международным прокатом, так что Андерсон — не сумасшедший. Он точно знает, что в каждом большом городе есть пять тысяч человек, которым его фильм понравится. Эти пять тысяч он умножил на десять долларов и понял, что соберет 30 миллионов. Соответственно, он всегда сможет снимать свое говно.

— И «Поезд на Дарджилинг» вам не нравится? Это же комедия про семью, как вы любите.

— Это не моя комедия. Я вообще не люблю такую фактуру: кино, снятое в Индии. Я далек от этого. Хотя сам — восточный человек теоретически. Для меня самые лучшие комедии — ранние фильмы Адама Сэндлера. «Большой папа», «Счастливчик Гилмор». А в этом «Королевстве луны» пятидесятилетний человек в костюме гномика пытается меня смешить, а Эдвард Нортон ходит в шортах. Это что? Вот в «Диктаторе» у Нортона есть маленькое камео, когда он выходит из туалета — и мы понимаем, что ему кто-то яйца чесал. В зале на этом моменте апло­дировали. Вот это работает! По мне, фильм не очень, но он заработал денег — что самое главное.

— Но Саша Бэрон Коэн как комедиограф вам кажется маргинальным?

— Да, юмор Коэна и Апатоу — вообще не мое. Когда кто-то срет на женщину, по­чему я должен над этим смеяться? Это за гранью добра и зла.

— При этом вы работаете с Георгием Малковым, одним из продюсеров фильма «Гитлер капут!». Это не крайность?

— Да, я считаю, что это очень плохой фильм, и Георгий знает, что я так думаю. Зато «Гитлер капут!» вызвал резонанс. За что его ругают? Потому что это русское кино. В детстве никто не напрягался, когда смотрел «Голый пистолет», а это, по сути, то же самое — пародийный трэш. Я знаю очень много людей, которым нравится «Гитлер ­капут!». И я не могу предъявлять зрителю претензии за то, что он нормально отдохнул. Это как сказать: «Зачем ты поехал на пляж загорать?» Всегда люди смеялись над такими комедиями. Давайте вспомним «Тупой и еще тупее», где человек ссал в банку и давал милиционеру попить, — в 1994 году все валялись от хохота.

— Давайте поговорим о вашем творческом методе. У вас есть какой-то рецепт убийственной шутки?

— Я просто вижу, рабочая шутка или нет. Бывают хорошие шутки, но зритель не может их считать. А иногда я вижу, что шутка примитивная, но зритель точно будет смеяться; например, торт «Гей Михайлович» я намеренно ставлю в трейлер. Если я поставлю что-то поинтеллигентнее, то смеяться ­буду только я и еще пять человек.

— У вас были какие-то ориентиры? Вуди Аллен, может быть?

— Нет, потому что он прост. Его фильмы — как две копейки. Они немножко медленные, настроенческие, но ничего сложного он не делает.

— Есть классические приемы в ром­комах — например, влюбленный герой бежит под дождем. Но одно дело, когда бежит Бриджит Джонс, и другое — Егор Бероев в фильме «Мамы», когда он после двух минут знакомства отчаянно летит целоваться с Равшаной Курковой.

— Мне кажется, что если делать все по правде, то кино потеряет легкость, ста­нет фундаментальным, его будет трудно смотреть. Если я начну долго рассказывать историю, то потеряю зрителя. В «Приключениях Шурика», между прочим, Шурик тоже быстро целует Лиду, когда они приходят в квартиру делать уроки. Я объясняю новеллу так: Егор бежит к Равшане ради своего ребенка, он понимает, как много для него значит полноценная семья. Новелла занимает десять минут. Конечно, ее можно растянуть на полный метр, но у меня нет времени, поэтому мой герой тут же принимает решение и целует ее. Когда смотришь на это впервые, ты отдаешься эмоциям, ничего не анализируешь. Когда в третий раз видишь, то уже думаешь — твою мать! Но я отчетливо понимаю, что мои фильмы не пересматривают. Кто-то пришел домой вечером, загрустил и включил «Беременного» — такого не бывает. Ну и что?

Казалось бы, сюжет с беременным мачо был давно отыгран Шварценеггером в «Джуниоре» — и тем не менее желающих посмотреть на брюхатого Дюжева в фильме «Беременный» оказалось достаточно, чтобы фильм собрал почти 8 миллионов долларов

Казалось бы, сюжет с беременным мачо был давно отыгран Шварценеггером в «Джуниоре» — и тем не менее желающих посмотреть на брюхатого Дюжева в фильме «Беременный» оказалось достаточно, чтобы фильм собрал почти 8 миллионов долларов

Фотография: Скриншот из фильма

— А это ничего, что у вас вся Москва ­нарисована на компьютере? Выглядит она новее, чем Дубай.

— Это делается осознанно. К сожалению, Москва не киногенична. В основном это провода и мусор. Это не Нью-Йорк. Москвич знает, что я его обманываю. А человек из ­Челябинска начинает размышлять, не поехать ли ему в отпуск именно в Москву, а не в Дубай. Это к вопросу о том, какой мы портрет страны рисуем. Мне приятнее ее показывать чистенькой, закатной, кра­сивой.

— У вас частная компания, ни от кого не зависите, сами зарабатываете — и снимаете при этом почти имиджевое кино. ­Зачем?

— Мы его называем добрым, но суть в том, что оно рассказывает о простых ­истинах. О том, что любовь — это хоро­шо. Я не выворачиваю любовь наизнанку, я рассказываю примитивные вещи — нуж­но жить семьей. Есть вещи, которые не долж­ны меняться. Я это никак не педалирую, но мысль в моих фильмах есть. Простая, для шестнадцатилетнего. Адам Сэндлер в «50 первых поцелуях» говорит про то, что если ты встретил своего любимого че­ловека, не упусти этот шанс. «Служебный роман. Наше время» — про это же.

— Семейное кино с хеппи-эндом — это то, чего сейчас хочет зритель?

— Семейное, женское и детское — вот главные тренды. Гангстерское кино умерло. Мужские фильмы перестали собирать деньги, потому что инициатором похода в кино стала женщина, а она выбирает «Дьявол носит Prada». «Авиатор» проваливается, «Банды Нью-Йорка» тоже. В России все криминальные фильмы идут на НТВ как сериалы. Вторая «Бригада» денег не соберет. Все говорят — «Бумер». Шестьсот тысяч долларов — вот и весь «Бумер».

— Ваши герои, в отличие от «Бумера», ­говорят на несуществующем языке. Вот, например, в «Беременном» Дюжев сердится на своего друга так: «Ах ты паршивый адвокатишка!» Так говорили в переводных американских комедиях девяностых — но не в жизни. Вам не кажется, что герои той же Германики гораздо более правдивы?

— Я искренне ненавижу Германику и все, что она делает. Это самое страшное — когда свою страну пытаются выставить говном. Если бы у меня была возможность, я бы выслал таких на какой-нибудь остров. Я тоже учился в школе, но у меня такого не было. Знаете, почему в Каннах и Венеции всякой нашей шняге дают призы? Все эти фильмы сняты в грязных подъездах, чтобы выставить Россию в дурном свете. Никогда «Стиляги» ничего не получат, потому что там Россия выглядит хорошо. Им выгодно, чтобы все думали, что Россия — это балалайки, медведи, маргиналы, Германики, «Овсянки», «Грузы 200». Все это за гранью добра и зла. Американцы свое кино экспортируют, а нам дают фестивальные призы, чтобы мы всегда были в низшей лиге. Если мы вдруг нач­нем делать «Мстителей», то отберем у них 200 миллионов в год. Лучше дать приз каким-нибудь «Овсянкам», чтобы мы продолжали думать, что кино должно быть таким.

— Почему Эрнст дает Германике денег?

— Видимо, воплощает свои мечты арт­хаусные. Но, опять же, рейтингов нет. Ее ­доля — это смешно, у «Прожекторперис­хилтон» в пять раз больше. Это говорит о том, что люди включают то, где картинка красивая, где человека хотя бы нормально загримировали. Прекрасная фраза — «миллионы не ошибаются». Это как говорить, что все против Пу­тина. Кто против Пути­на? Все мои друзья в регионах голосовали за Путина. Нас 140 миллионов, в Москве — 15, из них 5 миллионов таджиков, два миллиона армян без паспортов, а миллион из фейсбука чем-то не доволен. Проблема Садового кольца — в том, что оно пытается казаться больше и умнее, чем есть на самом деле.

— Помню, на премьере «Карлосона» Михаил Галустян жаловался, что из-за «Марша миллионов» автобусы с детьми-­инвалидами якобы не могли припарко­ваться на Новом Арбате.

— Я думаю, что эти пятьдесят тысяч человек, вместо того чтобы ходить по центру, лучше бы скинулись по сто рублей и поехали по интернатам, а не стояли с надписями «Путин, ты — плохой». С этого начинается гражданское общество, а не с поливания друг друга грязью. У нас все друг друга не­навидят. Один сценарист из Америки мне рассказал, что мексиканцы — Бенисио дель Торо, Гильермо дель Торо, Альфонсо Куарон — даже в кафешки вместе ходят. И если у них есть работа — они друг друга зовут. А у нас все друг друга подсиживают. Наша главная проблема — соседа не любят, потому что у него есть стиральная машина, а у тебя нет. Зло стало мелким.

— Вы критикуете Садовое кольцо, но у вас все фильмы происходят в его пределах. А как же недотепа, маленький человек? Он в вашей вселенной присутствует?

— Только как комедийный персонаж. ­Недотепа может существовать в кино, если это Галустян или таджик из «Нашей Раши». А если этот недотепа — сирота и у него нога сломалась, то уже нет. Но забывать про таких людей, конечно, нельзя.

— То есть зритель голосует за фильмы, в которых зажиточные москвичи делают ­некий моральный выбор?

— Если бы я принес нашим прокатчи­кам комедию «Неприкасаемые», где главные герои — инвалид и чернокожий, меня бы сразу спросили: «Ты что, для бабушек снимаешь?» Я прохожу через некие фильтры, нюансов очень много. Возможно, через пять лет я наберу такой вес, что выйду и скажу, что снял такой-то фильм, — и его сразу возьмут в прокат. Сегодня я не могу себе этого позволить. Пока будет хеппи-энд.

— Так пусть будет хеппи-энд — но зачем для этого всегда нужны гигантские квар­тиры, ремонт, новая мебель?

— Потому что хочется красоты. Если снимать в квартире, где живет, условно, моя бабушка, я не смогу сделать фильм про праздник. И такое кино вряд ли выйдет в прокат к Новому году или к 8 Марта. А это принципиальный момент, потому что есть такая тенденция — зрители в праздники ­ходят именно на русские фильмы.

— 8 Марта приятно поностальгировать и вернуться в Советский Союз?

— Сто процентов. Я, кстати, очень жалею, что пропала цензура, идеология, система проката. У нас ведь была безумная система кинопроката — сборы больше, чем в Америке. Я был бы готов к цензуре. Мне бы сказали: «Вырежи шутку про Гея Михайловича». Да не вопрос!

В фильме «Мамы» рассказывается восемь нравоучительных историй про то, что надо беречь маму. Печальный герой Егора Бероева находит сыну вторую маму — Равшану Куркову — в социальной сети «Мой мир»

В фильме «Мамы» рассказывается восемь нравоучительных историй про то, что надо беречь маму. Печальный герой Егора Бероева находит сыну вторую маму — Равшану Куркову — в социальной сети «Мой мир»

Фотография: Скриншот из фильма

— Вы согласны на цензуру в обмен на гарантию проката?

— На идеальную систему проката, на лояльность. Если бы мне сказали, что у нас ­будет цензура, но 8 марта выхожу я и Ренат Давлетьяров, и никакого «Джона Картера», который заработает сорок миллионов долларов, я бы сказал — хорошо.

— То есть как в Китае?

— Да, потому что я не могу конкурировать c «Джоном Картером»: одна минута этого фильма стоит два миллиона долларов. Дайте мне возможность конкурировать со своим, в этой конкуренции мы станем лучше. Когда Фонд кино решает что-то перераспределить, почему я или другой молодой кинематографист не участвуют в обсуждении? Позовите меня, я гораздо больше вас в курсе текущей ситуации.

— И что бы вы им посоветовали?

— От меня бы услышали много полезного. Не нужно на меня смотреть с пренебрежением, я не собираюсь никому ничего доказывать. Это Хуциеву нужно, чтобы его, условно, фильм про Пушкина взяли в прокат. Я могу дать ему советы по маркетингу или сказать, кого взять на роль Пушкина.

— Кого, кстати?

— Хью Джекмана, к примеру. Возьмите западную звезду и рассказывайте свою великую историю так, чтобы она была интересной. Возьмите са. Всегда можно придумать, как достучаться до зрителя. Даже Германика это смогла сделать. Не нужно ­хаять молодежь за то, что она тупая. Это самое легкое.

— Вас, наверное, смешит возня вокруг Союза кинематографистов — когда старики говорят про какие-то идеалы культуры?

— Меня — да. Все давно разрушено. Двадцать лет уже у нас ноль идеалов. И откуда им появиться, если ты выглядываешь из окна, а там — только «Кока-Кола» и «Старбакс»? В Италии в «Макдоналдсе» никого нет, итальянец не ходит туда, он любит свое. А здесь люди продались. И ментально, и в прямом смысле. Никто свое не любит. Кинематографисты говорят про идеологию и культуру, чтобы вовремя получить госу­дарственные деньги. Если бы Никита Сергеевич нашел инвестора либо свои собственные деньги вложил и снял бы национальное кино, я бы сказал — браво! А когда говорят: «Давай организуем Союз кинематографистов и еще Фонд кино, там возьмем, тут ­попилим» — я перестаю в это верить.

— А с молодым поколением как обстоят дела? Вас вроде бы возмущает образ вгиковского первокурсника.

— Студент с шарфиком, да. Это человек, который не умеет ничего, но ведет себя так, как будто знает все. Классика: идешь по «Мосфильму», встречаешь знакомых. «Ну как?» — «Сейчас снимаем кино. Наверное, в Венецию отправим». Еще через пятнадцать метров: «Ну а ты как?» «Сейчас кино, потом Канны, Берлин». Все они где-то в облаках витают, а в итоге что? «Я — творец, моя камера дрожит, картинка дышит». Это самообман.

— В итоге у вас почти нет конкурентов.

— Я был бы счастлив, если бы кто-то еще делал кино в этом сегменте. Я бы знал, что с кем-то соревнуюсь и мне нужно работать лучше. Но пока все устроено так: есть Фрэнк Синатра и есть Дима Билан. Не в том смысле, что один — плохой, а другой — нет. Билан собирает стадионы, и нельзя сказать его аудитории: «Ах вы, глупые пятнадцатилетние ­девочки!» Тем подросткам, которые сейчас приходят на «Беременного», через 15 лет будет очень стыдно говорить, что они на этот фильм ходили. Как мне сейчас стыдно говорить, что я смотрел вместе с мамой в 1996 году сериал «Тропиканка».

Интервью
  • Екатерина Дементьева