1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Шумы России Александр Горбачев о Нойзе МС Если в кранке нет воды Пахом, Фихтенгольц, Горбунов и другие о новых музыкальных жанрах

«Мы вышли в открытый космос»Лидер Padla Bear Outfit Арсений К. разговаривает с Борисом Гребенщиковым

Фотография: Екатерина Дементьева

Автор четырех с половиной альбомов, лидер самой противоречивой новой русской рок-группы — Padla Bear Outfit. Автор двадцати восьми альбомов, лидер самой авторитетной старой русской рок-группы — «Аквариум». По просьбе «Афиши» Арсений К. взял у Бориса Гребенщикова интервью.

— Вы чувствовали в 80-е, что ваши слова могут формировать сознание населения?

— Положа руку на сердце, я не помню ни одного случая, чтобы кто-нибудь хоть на секунду задумался о том, что дальше будет. Вернее, я помню один разговор — с Цоем и Рыбиным, мы сидели у меня на кухне в коммунальной квартире после того, как выпивали всю ночь. На следующее утро, как известно, находишься в легкой дезориентации, не понимаешь толком, что делать: вроде бы обо всем уже поговорили, а расходиться не хочется. И я им говорю: «Ребята, «Аквариум» отодвинется в тень, а вы будете главной группой России». Они — два мальчика из, простите, Купчино — даже не могли понять, издеваюсь я, что ли. А я не издевался, я ясно увидел, что они на уровне полубогов. Это был единственный случай, чтобы кто-то говорил о том, какой мы оставим отпечаток.

— Не было чувства, что происходит что-то очень важное?

— Естественно, было.

— А сейчас есть?

— Если проводить аналогию с космическим пространством, тогда было преодоление земной гравитации, преодоление советской власти. А сейчас мы вышли в открытый космос, где нет никакой орбиты. И абсолютно не с чем сравнивать.

— Мне кажется, у вас есть своя гармония песен, они все очень похожи. Особенно поздние — нашли свои три аккорда и играете. Извините, что я так.

— Я абсолютно согласен. Теперь я пытаюсь найти четвертый и не забыть первые два.

— Эта ваша гармония — она не в духе рус­ского рока, но в то же время и не взята с Запада. Как это у вас устроено — «я возьму свое там, где я увижу свое»?

— Раз у нас серьезный разговор пошел, давай рассмотрим, что эта фраза значит физически. Когда я где-то вижу свое — это уже мое. А если оно мое, значит — я должен это играть.

— А вот песня «Герои», которая «Sweet Jane» вообще один в один…

— Естественно! В то время, если нам удавалось даже не один в один, а одна десятая к одному сыграть что-то, мы уже были счастливы, что попадаем в правильные ноты.

— Вам не кажется, что The Velvet Underground в 67-м с первым альбомом сделали что-то такое, что…

— Мне кажется, то, что делали все остальные, гораздо выше. Когда я слушаю, например, The Beatles, The Rolling Stones, да много кого, эта музыка действует так, что у меня кровь закипает. А юному Лу Риду казалось, что он имеет право взять музыку и использовать ее в своих целях. Он думал так: почему я не могу взять форму песни и использовать ее как рассказ? Нормальный человек, шаман, никогда не подумает, что песню можно использовать. Кит Ричардс говорил: «Я никто. Не я использую песню — песня использует меня». На меня вообще больше действует музыка более тонкая. Я как раз сегодня спорил с кем-то из моих друзей по поводу Игги Попа. Я знаю, что Игги или тот же Лу Рид слышат красоту в чистом шуме. Я могу наслаждаться этим три минуты, но сорок минут я не протяну. Мне скучно.

— Я бы хотел узнать ваше отношение к Летову.

— Я слышал из Егора, может быть, песни три-четыре. Я не вырос в Сибири, меня его лоу-фай сбивает с толку. Я понимаю The Sex Pistols, я понимаю The Clash. А вот русский панк я не по­нимаю. Энергии нет. Когда, простите меня, Свин доставал дряблый … и бил его о микрофон — ну это не панк.

— Мне кажется, у Летова экзистенциальная составляющая важнее.

— Он для меня находится где-то в направлении Некрасова. Старинное русское народовольство — вот эта струя. Он переживает за русский народ.

— Мне кажется, вообще за людей.

— Он не знал людей. Чтобы знать людей, ­нужно все-таки выехать немножко из России. Хотя бы в голове своей — и вот тогда полюбишь ее по-настоящему. У Честертона есть замечательный совершенно абзац — про то, что теперешние критики религии совершенно мимо денег; чтобы что-то оценить, нужно быть либо внутри этого, либо отойти далеко и посмотреть снаружи — а они ни там ни там. Летов был внутри, но снаружи он видеть не мог.

— Есть такое чувство, что русские музыканты всегда стараются наизнанку вывернуться на сцене. А вот я был на Current 93 или на Бирне — там этого нет совершенно, они играют, и все.

— Ну, в общем, да. Я считаю, мы получаем от этого больше удовольствия. Это ведь счастье, когда через тебя все идет. А Бирн — он же гордится тем, что фотограф. Ему нравится, что он искусством занимается, а пение — это как бы не очень серьезно. У них это во многом такая работа. Знаешь, как хороший английский плотник: он работа­ет, добивается потрясающих результатов — а потом идет домой и отдыхает. Я немножко другой школы, я работу беру с собой.

— В искусстве, как мне кажется, есть два варианта: честная эмоция, связанная с тем, что внутри сидит, или инструмент, применяемый для достижения этой эмоции. Сложно подчас определить, где артист говорит правду, а где симуляция этой правды.

— Я не понимаю, как так можно ставить вопрос. Вот, скажем, актер — когда он играет, он играет, но он абсолютно уверен, что кольни его — пойдет кровь. Правда это или нет? Я не знаю.

— А вы как себя чувствуете в этом смысле? Как вы с этим боретесь?

— Я не борюсь с этим, я просто изначально выбрал другой путь. В 75-м году у меня был момент выбора — может быть, единственный в жизни. Большая часть друзей хотела, чтобы я занимался синтетическим театром, где и музыка, и все остальное, а у меня было внутреннее подозрение, что что-то здесь неправильно. Помогло, что у меня было воспаление легких, я месяц лежал ни живой, ни мертвый, и еще у меня отец умер, это был серьезный шок. И у меня появилась возможность ясно все увидеть, после чего я понял, что мне неинтересно играть, для меня единственная игра — это жизнь. Потому что в ней все по-настоящему. И я сказал: ребята, ­простите, но я в вашем театре участвовать не буду.

— Наркотики стоит попробовать?

— Ох, это зависит только от человека. От его физического устройства, от морально­го, от общества, где он живет. Понимаешь, если бы ты жил бы в Манчестере в 90-е годы, ты не мог бы не попробовать наркотики.

— В Петербурге десятых все вокруг курят и едят грибы, а я как-то не вижу в этом смысла.

— Так это уже давно, это то же самое, что «Мумий Тролль». Такая поп-музыка. Поп-жизнь. Общепринятое времяпровождение, которое на­вязывается всеми средствами массовой инфор­мации.

— Я вот чувствую, что для меня сейчас заканчивается мода. Остаются вещи, которые будут всегда. Если представить вас во времена «Все братья — сестры», вы очень актуально выглядели — а потом стали просто человеком. Вот эти все ревайвлы, которые сейчас устраиваются, тренды молодежные… Блин, я уже не знаю, как вопрос задать.

— Я тоже запутался. Ну что тренды? Вот уезжаю в места, где у меня небо над головой, я вижу, как звезды меняются, замечаю, что луна каждый день встает немножко не в том месте. Требуется неделя на перестройку сознания с городского времени на вечное. И когда регу­лярно это делаешь, у тебя в голове уже это веч­ное время играет — и тогда трендов больше нет, остаются люди, которые играют музыку, которую ты любишь. Это очень похоже на «Игру в бисер» гессевскую. Ты выбираешь какие-то вещи, которые тебе нравятся, с этой мозаикой играешься. И доска, на которой происходит игра, — это вечность. А как ситар будет соотноситься с ирландской волынкой? А что если сделать оркестр, в котором сорок восемь эрху китайских. И ни одного тренда. И ты счастлив.

— Мы видели передачу, где вам принесли ваши стихи 67 года, и в пятнадцать лет вы говорите, что видите то, что другим не видно. Уже тогда.

— Я помню, да. Я очень старался. Я уже себя обнаружил к этому времени — обнаружение происходило с 61 по 65 год. После того как ко мне прорезалась та музыка, которая мне была нужна. Когда в 61-м по телевизору начали транслировать на фигурном катании «Rock Around the Clock», я уже стал торчком. А когда в апреле 65-го я услышал The Beatles и понял, что это они и есть, сошлись теоретическое и практическое знание — и пошла искра. После чего у меня не было никаких вопросов. А у тебя как было?

— Ну Deep Purple в 12 лет, и понимание, что рок-музыка — это что-то стыдное, и при этом — одно из самых сильных переживаний, которое может быть.

— Стыдное?

— Ну стыдное — в смысле, когда мама это включала, мне становилось немного неловко. Начинало что-то оживать.

— А-а, да. Как интересно, вау!

— И постепенно я понял, что меня не ин­тересуют люди, которые не играют на гитаре. А потом я попал к вам на концерт — это было в Ленсовета, вы вышли и стали «Двери травы» прокачивать. И я понял, что рок-шоу — это одно из самых сильных переживаний, которые происходят в жизни.

— У меня сначала было все то же самое, ­только родители были против того, что я слушал. Мать защищала мое право, а с отцом было очень большое непонимание. И поэтому у меня не было причин не считать эту музыку абсолютно своей. Мы с ней совпали просто идеально. Лучше не бывает. Я помню, как поначалу я медленные песни не записывал, а быстрые запи­сывал. А потом начал постепенно расширять. И теперь я скорее буду слушать флейтовую кельтскую музыку, чем какие-то громады рок-н-ролла, потому что она мне больше даст. Путешествие будет сильнее и интереснее.

— Моя мама просила спросить вас про тра­диции Тхеравады. Вы практикуете?

— Я почти ничего не практикую, потому что я ленивый.

— То есть вы не медитируете каждый день?

— Стараюсь, стараюсь. Но это занимает так мало времени, что об этом даже нет смысла го­ворить.

— Буддизм дает ответы на вопросы, которые задает рок-н-ролл?

— Я не представляю себе ни одного вопроса, который бы рок-н-ролл мог задать.

Модератор
  • Екатерина Дементьева