1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Пора меж волка и собаки Лев Данилкин о «Священной книге оборотня» Виктора Пелевина Выворотень Роман Волобуев, Юрий Сапрыкин и Ольга Уткина обходят московские пельменные

Роман Грузов об опасных клубах Петербурга

Фотография: Сами Хюрскюлахти

В клубы ходят, чтобы развеяться, напиться, разбить сердце, утолить похоть, поддержать статус, обзавестись знакомствами, вспотеть от танцев, себя показать, других посмотреть, выйти из депрессии или уйти в загул. Но бывает, что просто недостает адреналина, хочется, чтобы от страха кружилась голова, а от встречи с неизведанным немного мутился рассудок. Хочется приключений и путешествий на чужие территории, где тебя, кроме неприятностей, ничто и никто особо не ждет. Хочется выйти из предсказуемого комфорта и пойти проверять себя на прочность и силу воли. Обозреватель «Афиши» Роман Грузов и фотограф Сами Хюрскюлахти отправились в самые отдаленные клубы города навстречу пьяным офицерам запаса, мечущим вилки, балетным труппам, ставящим спектакли о наркоманах, официанткам с барсучьими хвостами и толпе африканцев, танцующих под гангста-рэп. Несмотря ни на что вернулись живыми и где-то даже довольными.

Водитель, чертыхаясь, путается в сложной системе объездов и карманов, пытаясь прорваться с улицы Турку на Южное шоссе. Мы не можем помочь ему отличить улицу Будапештскую от улицы Белы Куна — для нас все они слишком длинные и отчаянно одинаковые. Дальние окраины всегда похожи. И в ночное время всегда воспринимаются со смешанным чувством; ночная жизнь темных районов страшит и привлекает одновременно, как наркотик, как поездка в район военных действий за адреналином, драйвом и кровью, — когда внутри все сжато в предчувствии неприятностей и храбрость не отличить от глупости. Забившийся в угол заднего сиденья финский фотограф Сами переживает что-то подобное: молчит и скалится в темноте на пустыри и котлованы. На нем идиотская шапочка и не подходящие к случаю волосатые штаны, у меня из лишней растительности — борода, из-за которой меня вечно принимают то за шахида, то за хасида, и мы редко бывали в клубах дальше «Тоннеля». Отступать некуда — мы условились обойти за ночь максимальное количество максимально удаленных от центра мест; мы едем, молчим, и нам не по себе.

В Альпийском переулке в Купчине — погруженной во мрак улице, соединяющей Белградскую с Южным шоссе, — такси останавливается. В темноте неясно рисуется громада какого-то комплекса, над входом в клуб Fireball моргают стробоскопы, вставленные вместо фар в висящий над входом автомобильный передок. В неверном свете из дверей вываливаются темные фигуры, трудно встают и вновь валятся набок. Не дерутся — просто помогают друг другу, удерживая равновесие приглушенным матом. Кроме нас и них в Альпийском переулке нет ни души. Внутрь идти не хочется, но оставаться на пустой улице еще страшнее.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Fireball

Перочинный нож, который благополучно проходит проверки в большинстве аэропортов мира, охранник находит сразу, запуская руку мне под куртку уверенно, словно зная заранее, где он лежит. Все, включая бармена, смотрят с неодобрением. В Fireball явно не принято ходить с бородами и в волосатых штанах. Столики заняты усатыми мужчинами и немолодыми, ослепительно пергидрольными блондинками; уже составившиеся пары притаптывают на танцполе под песни Шнурова. Постреляв из винтовки по сигаретам (огонь можно также вести по мягким игрушкам в клетке с надписью «Выиграйте нас, нам так плохо»), мы возвращаемся в бар. Женщины, оказавшиеся жительницами деревни Торфяновка, дружелюбно поясняют, что выбрали Fireball потому, что это единственный известный им клуб, а потом, опознав в Сами финна, замыкаются: у них к финнам свои счеты. Я устремляюсь к одинокому усачу, сидящему в конце длинной лавки. На вопрос «не помешаю?» он отвечает, не задумываясь: «Уже помешал». Его огромный приятель, положив живот на стол, блокирует выход и, положив очень большую руку мне на плечо, заводит разговор:

— Ты че ищешь тут, а?

— Да ничего, поговорить хотел.

— Ну и че ты добился?

Я не добился ровным счетом ничего, но выпускать он меня не собирается: вопросы и ответы повторяются, пока беседа не закольцовывается окончательно. Он не выдерживает первым — обещает побрить меня, прямо не отходя от кассы, если я еще не понял, что такое ВС РФ. В разговор включается усатый: «Не надо, — мрачно говорит он. — Нечего ему копаться в наших буквах».

Сзади стена, спереди стол, на плече — рука толщиной с мою ногу. Пьяные представители ВС РФ предлагают перед бритьем выпить. Я выпиваю налитые сто грамм залпом, и происходит невероятное: защитники отечества расслабляются. «Мы, — говорят они хором, — думали, что ты «дух»!»

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Я благодарю про себя телевидение — из-за него теперь даже здесь люди знают практичные способы отличить мусульман от кафиров. Новые знакомые предлагают отдыхать вместе — пьем пиво с водкой, топаем ногами под рок-н-роллы появившейся на сцене группы и задираемся к компаниям за соседними столиками. Этот усатый — симпатичный парень, хотя и не без странностей: когда его друг засыпает над кружкой, он всякий раз сильно бьет его кулаком в ухо и обязательно говорит что-нибудь ласковое. Разговор идет о судьбе кадровых офицеров, вынужденных перебиваться строительными подрядами, и о том, как следует метать вилки в цель, чтобы они всегда впивались всеми четырьмя зубьями. Официантка решительно отказывается принести вилки — очевидно, что я сижу с завсегдатаями. Становится весело — рок-н-роллы звучат все громче, и офицер, пьянея, часто шепчет мне на ухо: «Скоро будет мордобой». Он не врет — сзади слышится отчетливая оплеуха. Обернувшись, я вижу Сами и жительницу Торфяновки: она кругами бегает за ним между столиками, и вид похожего на хоббита человечка в волосатых штанах, удирающего от высокой, очень пьяной женщины, вызывает в зале взрывы хохота. Бритый певец, похожий на лагерного марцефальщика, кричит нам вслед со сцены: «Прощайте, негодяи!»

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Территория Ультра

«Короче, вам надо было сразу в «Лидер» ехать, — просвещает сидящий за рулем «копейки» азербайджанец. — Далеко, короче, через весь город, зато спокойно и лучший в городе бильярд». Таксист подкован.

— На Московском в «Улье» студентки молодые собираются, парни приезжают на «мерсах», секонд-хенд — 123-й кузов. Сейчас поздно туда: кого не сняли — на метро ушел. В «Экстрим», в «Просвет» можно: там кислота-музыка. «Территория Ультра»: молодежь, наркоманы, неспокойно. Вам, я так думаю, в «Шалаш» или «Лидер» лучше: в «Шалаше» финны хозяева. За девочками — могу в «Красное колесо» на площадь Мужества отвезти.

— Давай лучше туда, где неспокойно, — немного отойдя после «Файрбола», просим мы.

Машина едет мимо бесконечных салонов красоты, которыми переполнены спальные районы, мимо гигантских рекламных щитов и однообразно моргающих светофоров. «Территория Ультра» расположена в огромном здании, похожем то ли на космическую станцию, то ли на всплывшую посреди Гражданки чудовищную подводную лодку.

«Понравится вам или нет, зависит от вашей темы, — предупреждает охранник на входе. — А тема, — добавляет он философски, — у каждого человека своя. Верно?» И, с приглашающим жестом в сторону рамки металлоискателя, успокаивает: «Ганджубас не звенит».

Ни наркоманов, ни опасностей в клубе не видно, разве что в туалете кого-то недавно вырвало. На танцполе — европоп, перемежающийся со Шнуровым, сидящие за столами девушки пропускают медляки и бросаются в пляс под «Satisfaction». Возле бара не спеша потягивают коктейли молодые арабы. Следуя логике ВС РФ, эти ребята должны принять меня за своего, но с ними что-то не так: темные глаза и курчавые головы не вяжутся с тем, как они курят свои сигары, и с манерой растягивать слова.

«Мы у приятеля недалеко остановились, — поясняет один. — В прошлый раз, когда приезжали, тоже сюда заглядывали — мы вообще в Петербурге мало клубов знаем — только этот и Rossi’s. Мы из-за границы — из Латвии. Я Валерий, а он… — тут псевдолатыш делает паузу, — и он тоже Валерий».

Зато танцор, который, заметно прихрамывая, спускается со сцены, имени не скрывает — он Заур, родом из Северной Осетии. «Я в «Ультре» выступаю постоянно, — сообщает Заур. — Живу неподалеку. Тут кто живет? Работяги, гопота. Но мне здесь нравится, только леса не хватает — леса тут совсем нет».

Маленькая брюнетка в лаковых сапожках, которую фотографирует Сами, тоже ходит сюда потому, что недалеко живет. «Уж лучше в «Ультру», чем в «Омут», — говорит она, встряхивая головой так, что мы понимаем: хуже «Омута» поблизости нет ничего. И отправляемся немедленно туда.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Омут

«Поблизости» на Гражданке не совсем соответствует «поблизости» в центре — до «Омута» полчаса быстрой езды. Жители проспекта Науки спят, на улицах пусто, только иногда окна вспыхивают синеватыми отсветами телеэкранов. В «Омуте» бурлит жизнь — за окнами второго этажа грохочет музыка. Мы ждем на лестнице, пока девушка, сбросив желтый лифчик, крутится вокруг шеста. Зато следующий номер мы наблюдаем со столика в первом ряду.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Молодой человек посреди танцпола долго курит сигарету, затягиваясь ею так, словно это косяк. Приход не заставляет себя долго ждать: он появляется в виде двух размахивающих плащами юных работников клуба. Потом все трое катаются по полу, изображают драки и другие сцены из уличной жизни, наконец главный герой начинает раскачиваться, обхватив голову руками, как от сильной зубной боли. Двое других, словно черные птицы, кружат вокруг, терзая ногтями вены до тех пор, пока ведущий не выгоняет всех троих. Оказывается, что вся эта галлюцинация была шоу-балетом о жизни наркоманов. Я в жизни не видел такой концентрации бреда. Это настолько за пределами повседневной реальности, что только ради этого шоу-балета в «Омут» стоит бросаться хоть каждый день. На остальных присутствующих балет не производит никакого впечатления, в стриптиз-клубе «Омут» к нему привыкли.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Альф

В клуб «Альф» проще всего попасть, свернув с Пискаревского на шоссе Революции, но таксист выбирает «пьяную дорогу» — сложный зигзагообразный путь через нежилые места. Единственный знакомый мне ориентир — здание крематория. В тот момент, когда дальше, кажется, может быть только лес, мы вдруг снова оказываемся среди домов, игровых автоматов сети «Вулкан» и ларьков, сбитых в цепочки. Высаживаемся возле котлована, подозрительно похожего на купчинские стройки; эффект дежавю усиливается от вида качающихся фигур, распевающих «По Дону гуляет казак молодой». Но внутри «Альфа» мирно — столы с белыми скатертями, картины на стенах. Большинство посетителей составляют прибывающие парами женщины изрядно за тридцать. Самые молодые обступают у стойки мужчину в костюме и ботинках с тупыми носами, какие носят рыночные жулики. Мужчина покупает выпивку и пытается тискать всех одновременно. Оставшиеся в стороне дамы, в нелепых платьях и трогательной бижутерии, поглощают огромное количество пива, хохочут и пляшут. Диджей Дрон во флюоресцентной майке перемежает Софию Ротару Валерией, грустно поглядывая на приклеенный внутри будки стикер «Тоннеля». Техно не в чести, зато женщины знают наизусть слова песен. В четыре часа утра, у черта на куличках, в застрявшем где-то в эпохе Апрельской партконференции заведении «Альф», тридцатилетние посетители веселятся как дети под строгим взглядом старика-гардеробщика.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Барсук

В «Лидер» попадаем к утру, и, кажется, это самая дальняя из достижимых точек. За клубом виадук, за виадуком кончается город. Пространство у входа кишит водителями как привокзальная площадь, и такса у них соответствующая: на границе промзоны «Парнас» не поторгуешься. Между бильярдными столами, игровыми автоматами и зонами для игры в Q-Zar — толпы людей. В углу синими буквами горит вывеска «Б А Р С У К»: мечутся хорошенькие официантки, все как одна с барсучьими хвостами, из колонок гремит, разумеется, «Ленинград». Вселенская популярность Шнурова — еще одно открытие этой ночи: на конечных станциях метро «Vodoo people, magic people» слушают иногда по нескольку раз кряду. «Ленинград» нравится всем — и танцующим в проходах студентам, и тискающим за столами девок реднекам в кожаных жилетках, и стройным моделям, нашим соседкам по столику. За ними ухаживает Юрий — безошибочно угадываемый милиционер в штатском. Он предлагает выйти на улицу покурить анаши — то ли от чистого сердца, то ли желая нас нейтрализовать.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

«Я следователь, одновременно веду несколько дел. В одном фигурант убил не меньше семи человек, а прижать его не за что. Только на анаше и держусь, иногда еще таблетки ем. Вы чего хотите?»

Мне снова не по себе — и смешно, и страшно. Я пытаюсь объяснить Юре, что нас это совсем не интересует.

«Не бойтесь, — говорит Юрий, доставая прикованную к телу серебряной цепочкой красную книжечку, — вы же со мной!»

От греха подальше мы решаем уйти. Бар все равно закрывается — барсучки-официантки собирают посуду, танцовщица в красных трениках исполняет на крестообразной сцене последние па. Мы едем в «Максим», открытый, по слухам, до позднего утра.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

Максим

Светает стремительно, трудно поверить, что в старом кинотеатре на Ланском шоссе еще могут быть люди. Холл «Максима», с советским кубизмом на стенах и пыльными цветами в кадках, тоже не обнадеживает — тем сильнее ошеломляет происходящее в подвале. В очень темном прокуренном помещении пахнет потом и пивом. Со всех сторон вращают белками едва различимые в полутьме фигуры. В баре практически нет русских, только темнокожие: студенты, танцоры, лузеры и еще какие-то люди с неопределенным социальным статусом. Они болтают с диджеем, спорят и спят за столами, опустив головы на длинные руки. Толстый негр у стойки обнимает двух девиц, не уступающих ему комплекцией. Я уже готов шагнуть назад, когда гибким движением негр высвобождается из женских объятий и, протянув мне руку, говорит: «Салям. Я Мамед. Я босс».

Гангста-рэп хрипит из дешевых динамиков, со всех сторон слышится живая разноголосая речь: английский, французский и не поддающиеся опознанию африканские языки. Подвал кинотеатра «Максим» выглядит так, как должен по моим представлениям выглядеть удаленный от центра клуб — грязное далекое гетто с недоступными чужаку порядками, сленгом и жестами. Но, вразрез с моими первоначальными представлениями, это гетто чрезвычайно дружелюбное.

Фотография: Сами Хюрскюлахти

«Целый год сюда хожу, никак не могу перестать, — раскосая Оля из Якутска хвалит «Максим», плеская во все стороны пиво из пластикового стакана. — Уже и кошелек у меня тут украли, и CD-плеер, а все равно, как суббота — сюда иду. Что-то тут такое есть, затягивает, как омут».

Я не объясняю ей, как оно — в омуте. Мы прощаемся с новыми знакомыми, которые сложно двигают ладонями, кистями и пальцами и все время что-то мурлыкают в такт непрерывному рэпу.

Когда мы приближаемся к Невскому, приходит облегчение — привычные виды кажутся невероятно близкими и родными.

«Перестали ощущать себя там, где нам не следует быть», — подытоживает Сами.

Я не знаю, где нам следует быть, но шагаю заметно бодрее, не обращая внимания на подозрительные тени и смело проталкиваясь через многочисленную уже толпу. Ощущение легкости не оставляет меня и через несколько дней, когда я сталкиваюсь на Литейном с усачом из ВС РФ. Безобидный прораб бредет на работу, зажав под мышкой папку с чертежами, и я легко хлопаю его по неуверенно протянутой руке. Мне все просто — не потому, что дело происходит днем, и не потому, что я знаю центр, а он — окраины. Но мы поменялись местами — и я иду дальше, бормоча себе под нос оптимистические речитативы, словно я завсегдатай «Максима»:

«Потому что я на коне в своем районе,
Потому что я наконец в своем районе».

Текст
  • Роман Грузов