1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Моя прелесть Лев Данилкин о «Властелине колец» Глубокая глотка Алексей Казаков ходит по секретным ресторанам Москвы

ГегемонМаксим Семеляк разговаривает с Сергеем Шнуровым

Фотография: Сергей Дандурян

3 марта «Ленинград» выпускает альбом «Пираты XXI века», за несколько дней до этого группа дает в Петербурге свой прощальный концерт. Обозреватель «Афиши» Максим Семеляк отправился на квартиру лидера «Ленинграда» Сергея Шнурова и разбудил его криком «что-то будет». Так Шнуров стал первым героем совместного проекта «Афиши» и «Намедни», изучающего важные изменения окружающей среды. Сергей Дандурян фотографировал Шнурова на балконе гранд-отеля «Европа».

— Что происходит с группой «Ленинград»?

Группа «Ленинград» она как бы остается группой «Ленинград», просто концертов не будет. Если будут песни, то будут альбомы.

То есть концерт в «Юбилейном» это как последние концерты «Аквариума», которые одно время каждый год проходили?

На самом деле это вообще ни на что не похоже. Потому что я не планирую, понимаешь, я не продумываю схему, по которой это будет развиваться в дальнейшем. Я думаю о том, что сейчас. Сейчас это мне совершенно необходимо. И группе, и публике необходимо.

Почему необходимо?

Чтоб не … [надоедать]. Очень ведь легко …  [надоесть]. Тем более если вот так давать по три интервью в день.

Это неизбежно при такой-то музыке.

Ну да, неизбежно. Люди просто ждут от «Ленинграда» этакого… некоего. Но это некое кончается.

Оно таки кончается?

Знаешь, можно будет подумать об этом, когда пройдет некоторое время после издания альбома. Когда я смогу послушать… ну так, объективно, не упираясь на то, как что сведено и кто где слажал, а подойти к этому как к произведению искусства. По большому счету, интуиция мне подсказывает, что вряд ли у «Ленинграда» возникнут серьезные конкуренты в ближайшее время.

Новый альбом сплошь состоит из песен, которые вы по сто раз играли на концертах. Интересно было их записывать?

На самом деле «Ленинград» всегда так писал альбомы. Законы клубной жизни таковы. Потом, это же твой взгляд насчет ста раз, а есть миллионы людей, для которых сходить на концерт — это событие. Люди-то в основном альбомы слушают.

«Ленинград» прекращает выступать. Чем будут заниматься девять твоих музыкантов?

Кто чем. Большинство, конечно, будет цепляться за музыку.

Ну вот, например, саксофонист Ромеро что будет делать?

Будет пытаться делать какие-то свои группы. Может, сопьется, может нет. Но я все равно буду всех привлекать на какие-то записи, ну там… музыки к сериалам. Рано или поздно мы все равно соберемся, наверное. Но какое-то время просто не хочется общаться друг с другом. Устали. Реально. Потому что столько гастролей. У нас ведь нет наемных музыкантов, все на товарищеских отношениях держится, поэтому сложно.

Чем ты сам будешь заниматься?

Музыкой для кино.

Сейчас не так чтобы много хорошего кино снимают. На сцене все равно веселее.

Не знаю, мне интереснее в студии сидеть. Какие-то эксперименты со звуком, с инструментами.

Почему именно кино?

Меня не интересует кино, меня интересует музыка к кино.

Ты имеешь в виду цельный инструментальный саундтрек или просто песни на титрах?

И то и другое. Интересно ставить себе какие-то рамки и в этих рамках делать себе потихоньку какие-то шедевры. А когда, в принципе, ты можешь все тогда вообще неинтересно. Тогда ты на самом деле ничего и не можешь.

А какая музыка к кино тебе, в принципе, нравится?

Идеал для меня Зацепин.

* * *

Я докатился до дома Сергея Шнурова ранним и топким питерским утром. Железную дверь открыла Света, жена, а также Аполлон Сергеевич, крайне маленький сын. «Заходите-заходите. Только он спит», радостно сообщило семейство и посулило кофе. Спит. Феерично. Я тоже хочу спать как не знаю кто. Но мне через час надо быть с предводителем группы «Ленинград» на съемках телепередачи «Намедни», для которых арендован чуть не этаж в пятизвездочной гостинице «Европа». Меж тем Света и Аполлон Сергеевич под шумок мультфильма затерялись в недрах квартиры, и я понял, что будить предводителя придется мне. И отправился по длинному экс-коммунальному коридору искать Шнура.

Мне повезло: в первой же комнате, куда я свернул, почивающий худо-бедно нашелся. «Вставай, Шнуров, сказал я решительно, открой глаза». Он открыл, после чего резонно осведомился: «Зачем?» О господи, заныл я, ну мы же договаривались, «Намедни», все дела, нас ждут, что-то будет, поехали, пожалуйста, скорее, гитару возьми обязательно. «А у меня нет гитары, отвечает Шнуров. Она на студии. А ты не хочешь новый альбом послушать?»

В моей жизни, вообще-то, случаются ситуации, когда не очень хочется слушать группу «Ленинград», и тут назревала как раз такая. Но он уже засунул пластинку в плеер, и грянула песня про интернет: «Вэ-вэ-вэ Ле-е-енинград! Эс-пэ-бэ то-о-очка ру!» Я слышал эту песню на концертах раз двадцать самое меньшее. «Во клавиши какие, прямо Пугачева», радуется Шнур записи, но я уже не слушаю, что он говорит. Я гляжу на веселого и смешного человека в белом халате с надписью «Adidas», самозабвенно отплясывающего под им же изобретенную музыку, и думаю, что никуда я уже, в сущности, не тороплюсь. Даже если бы меня ждали все телеведущие всех телеканалов, я все равно дослушаю эту песню, а там и следующую, и еще одну, и еще, и обратный билет надо, наверное, сдать теперь же.

Я сижу и нервничаю по причине злого аналитического бессилия: ну как же это так? Мой одногодка из города на Неве во весь голос орет космические глупости вроде «Когда переехал не помню, наверное, был я бухой, мой адрес не дом и не улица, мой адрес сегодня такой!», и я от радости плохо координирую движения. Возможны варианты: либо это он гений, либо это я дурак. Если первое неверно, то как умеет он такой, в сущности, ерундой сломить эстетическое сопротивление значительной части народонаселения страны? Если неверно второе, то почему от этих идиотских рифм, подпитанных еще более идиотскими ритмами, на меня накатывает такое неприличное и плохо объяснимое ликование? Я пытаюсь что-то сформулировать, но тут Сергей Шнуров надевает черную бейсболку и говорит: «Поехали, а то опоздаем».

Популярность Шнура сегодня, похоже, достигла пика. Судя по концертным наблюдениям, он снискал офигенную любовь каст: менеджеры среднего звена, журналисты, банкиры, бандиты, стилистки, кинематографисты, Владимир Сорокин, веселится и ликует весь, за некоторыми исключениями, народ. «Мне завтра опять в одиннадцать вставать, жалуется он, Муз-ТВ припрется. И еще в Москве послезавтра три интервью. Я уже не могу столько про себя говорить, это неприлично, в конце концов!» При этом таксисты его не узнают, прохожие вроде бы подметки на ходу не срезают, а в клубе, куда мы пришли вечером и где внутри на почетном месте висят его фотографии, ему снаружи посоветовали приобрести билеты.

В последнюю пару лет самые разные люди, по каким-то странным причинам не посещающие концертов Шнура, то и дело пеняли мне: «Ты зачем слушаешь «Ленинград», ты дикий, что ли?» В ответ приходилось сообщать что-то совершенно гайдаевское: а меня, может, другие группы не удовлетворяют. Я, может, всю жизнь хотел услышать именно такие тексты, уложенные на именно такую музыку. В общем, как говорил Георгий Вицин, — не тронь, не тронь мое самосознание.

В принципе, творчество, подобное шнуровскому, и не нужно, не принято анализировать. На такое принято показывать пальцем, и этого более чем достаточно. К примеру, называть его текстовиком-новатором довольно странно — из каждой строчки торчит то майковское «Разбиваю телефон, иду пить самогон», то чистяковское «Крепко сидит мой резиновый шлем на го-ло-ве», то мамоновское «Я так хочу, чтоб голая ходила ты». Наконец, любимая Шнуровым тема подыхания на производстве вполне наследует профсоюзной традиции шевчуковского «Конвейера». Просто то, что ранее в русском роке бесновалось за кулисами, Шнур выволок на авансцену или, как он сам однажды выразился, на мизансцену. Он стал петь только о любви, водке, угаре и дикости; лишь о горюче-смазочных материалах; исключительно о том, что течет и обжигает. Шнур привел русский рок в чувство, чистое чувство лишив его тем самым вечной озабоченности смыслом. Шнуров ухитрился выразить дух времени не в песнях даже, но в каких-то футбольных речевках, посвященных исключительно деградации и аморалке. Вся мыслимая экзистенция легко умещается в противостоянии «плюнет — поцелует». Шнуровские тексты все сплошь какие-то необходимые и простые, словно фото на документ. И вообще, весь без остатка смысл «Ленинграда» целиком и полностью гнездится в величайшей строчке Майка: «Всех еще тошнит, а я уже опохмелился».

Я слышу, как Шнур болтает с энтэвэшниками, и думаю еще и об элементарной фонетической свежести, привнесенной им в рок-песню. Можно сколь угодно долго винить весь русский рок в краже мелодий и переводе текстов, но чего у него не отнять, так это целого набора придуманных интонаций. Эта иерархия фирменных вокальных чудачеств — будь то «м-м-м-м» БГ, «уо-уо» Шевчука, «ы-ы-ы-ы» Летова или «и-э-э-э» Лагутенко пополнилась совершенно новым интонационным демаршем. Я бы транскрибировал его как «О! Е! Ча-ча-ча!», и он, согласитесь, очень недурен. Примат интонации над текстом и мелодией как раз и роднит Сергея Шнурова с Аркадием Северным и иными королями питерского шансона. К тому же Шнур — первый здешний рок-стар, взошедший не на домашних концертах и не на магнитоальбомах, но на концертах сугубо кабацких. Это своего рода отголоски ресторанной музпрактики советских времен и отсюда, видимо, пристрастие «Ленинграда» к мелодиям и ритмам зарубежной и внутренней эстрады, будь то музыка Владимира Дашкевича или песенка The Tiger Lillies. Точно так же бенды Северного звучали за счет «Соловьиной рощи» или «Песне мы не скажем до свидания». Нормальная и правильная жизнь лабуха существование за счет излишков чужой музыки.

Лирический персонаж Шнурова сродни известному человечку у Довлатова: «У любого животного есть сексуальные признаки. У петуха, допустим, хвост. Вот и приглядываешься к окружающим мужчинам а где твой хвост? У одного это деньги. У другого юмор. У третьего учтивость, такт. У четвертого приятная внешность. У пятого — душа. И лишь у самых беззаботных просто фаллос. Член как таковой». Герой «Ленинграда», урод-любовник, как раз из таких, из самых беззаботных. Тот, у кого слишком много плоти. Уличное дело Шнурова простое не только как мычание, рычание и урчание, но и как отчаяние. Во всем дикий надрыв. В этом его сильное и нужное отличие от групп типа «Ляпис Трубецкой» или «Дискотека «Авария». Раньше кричать прилично было как минимум о том, что вечность пахнет нефтью. Шнур же принялся драть глотку по поводу поливки помидоров.

Так я думаю до тех пор, пока Шнур не вспугивает меня и съемочную группу воплем: «О, смотрите, в соседнем номере кто-то спорт по телику смотрит!» А потом он говорит, что «Ленинград» играет 16 февраля последний по крайней мере, в этом году концерт. Мне жаль. У нас была, может, не великая, но эпоха. Ее начало протрубили дудки «Французской помады», первой песни с первого настоящего «ленинградского» альбома «Мат без электричества». Дудки напоминали потревоженную в ночи сигнализацию малобюджетного средства передвижения, и спастись от этих звуков не представлялось возможным. Эпоха переживала идеальные штормы на всяком без исключения концерте «Ленинграда» когда этот «Ленинград» переставал быть оркестром и превращался скорее в оркестровую яму, куда проваливались слова, разбитые барабаны, пьяные тромбонисты, вопли гунна, трубные соло и разнообразные северные буги. Эх, «Ленинград», Петербург, Петроградище…

После съемок мы со Шнуровым шляемся по городу, глотаем шашлыки и хачапури, немного пьем: я — «Невское» и «Синопскую», а он «Киндзмараули» и Ballantine's. Я смотрю на Шнура и неожиданно понимаю, в какой именно момент кончается молодость. Она кончается, когда ты вдруг замечаешь, что по паспорту старше полюбившегося тебе животворного рокера. А коль ты его ровесник, выходит, это твой остаточный шанс завести себе последнего кумира и по-детски прикнопить его плакат на шифоньер.

То, что я норовлю изложить здесь, я высказывал и самому герою в самый разгар Нового 2002-го. Шнур тогда ответил что-то вроде: «Ты, Семеляк, настолько врубаешься в ситуацию, что даже странно». Но увы мне по вполне ленинградским причинам я не помню, что говорил. Что-то типа: скоро Новый год, и группа «Ленинград» не доживет. Однако пусть лучше мои новогодние россказни уйдут в веселую историю вместе с последним демаршем проекта-вертограда. Когда переехал не помню. О! Е! Двадцать первый век.

Текст
  • Максим Семеляк