1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Переписка с Дуней Смирновой Один выпуск постоянной рубрики Императорский завод Елена Ковальская встречается с Валерием Гергиевым

Приступить к ликвидацииАлексей Асланянц преображается к 8 Марта

Фотография: Сергей Дандурян

Лучшим подарком женщине к 8 Марта «Афиша» сочла идеального мужчину. Чтобы проверить этот тезис, решено было подвергнуть одного из сотрудников редакции процедурам разной степени мучительности в нескольких московских салонах красоты. Выбор пал на ведущего рубрики «Туризм», главного редактора путеводителей «Афиши», аспиранта Российской академии наук Алексея Асланянца. Фотографии Сергея Дандуряна.

Понедельник, 15.00 

«Чай? Кофе?» — «Кофе». Ядовито-зеленого цвета жидкость пенится в тазике. Я колеблюсь, но опускаю ноги в теплую гущу. Появляется девушка с чашкой кофе. Впереди — маникюр и педикюр (салон «Оливем»).

Идея подвергаться косметическим процедурам по редакционному заданию не нравилась мне с самого начала. Главный редактор приводил в пример своего заместителя Алексея Казакова, к которому домой целый день ходили продавцы виагры, динозавры, Елена Бауман со струнным квартетом, клоуны с хорьками и сиамские близнецы, которых Казаков уже не помнит, потому как напился. Или писателя Валерия Панюшкина, который по заданию редакции научился ездить верхом и едва не женился на Хакамаде. Догадавшись, что сейчас главный редактор вспомнит, как спортивный обозреватель Игорь Порошин прыгал ради «Афиши» с парашютом, я спешу согласиться. Лучше я сделаю педикюр и буду считать, что легко отделался.

Поначалу педикюр выглядит довольно безобидно. Я лежу в специальном кресле и читаю книжку, а безымянная девушка что-то делает с моими ногтями. За окном играют дети и ходят за хлебом пенсионеры. Никто не обращает на нас ни малейшего внимания. «А сейчас, — девушка берет в руки щеточку, — будем снимать омертвевшие слои кожи. Как у нас со щекоткой?» — «Везде, кроме кончика носа». Девушка думает, что вот я ее и рассмешил. Я думаю, что вот сейчас она все и поймет. Вообще-то я всю жизнь воспитывал в себе силу воли. Если бы она провела по моей пятке щеткой еще хотя бы три года назад, я, скорее всего, свободной ногой заехал бы ей в челюсть. Сейчас же я только взлетаю под потолок. Девушка на лету перехватывает меня за ногу, швыряет обратно и советует рукой зажать нерв под коленкой, чтобы не было так щекотно. Не помогает. Следующие полчаса она будет мучить меня своей щеткой, а я буду с мужественными стонами извиваться в кресле. Дети и пенсионеры не уделяют душераздирающей пантомиме никакого внимания. Им такое каждый день показывают.

«Ну ногти вы, как я посмотрю, не грызете, — это мы уже принялись за руки. — А когда вам маникюр делают, кутикулы всегда подрезают?» Правильного ответа я не знаю и с видом как можно более загадочным говорю: «По-разному». Кожа у меня, говорит девушка, тонкая и чувствительная, поэтому надо подрезать. Ни малейшей логики я в этом не вижу, но оставляю это соображение при себе — может быть, кутикулы отвлекут ее от пяток.

Час спустя, заехав в редакцию, выясняю, что кутикулы подрезать было совершенно излишним, особенно с тонкой и чувствительной кожей. Подкарауливаю грызущих ногти сослуживцев и делаю им замечания, но чувство глубочайшей неудовлетворенности собой не отпускает. Получаю инструкции, как себя вести на антистрессовом обертывании, и отправляюсь в Каретный Ряд.

Фотография: Сергей Дандурян

Понедельник, 17.30 

Серьезные салоны в первый раз на обертывание пускают после медицинской консультации. В моем случае (салон «Слим») консультация ограничилась заверениями, что аллергии ни на что, а уж тем более на эфирные масла, у меня нет, никакими заболеваниями не страдаю и ни на что, кроме обилия работы, не жалуюсь. На всякий случай сразу предупреждаю насчет щекотки.

Врач Лена заводит меня в комнатку с кушеткой и сдает на руки девушке Оле. «Вот вам одноразовое бикини, раздевайтесь», — говорит Оля и под каким-то предлогом исчезает за ширмой. В бикини я похож то ли на трансвестита из эксцентрической комедии, то ли на говорящую женщину с бородой.

Оля включает магнитофон, укладывает меня на кушетку и в такт музыке начинает растирать хитрыми маслами и гелями. На второй минуте растираний понимаю, что обертывание — это хорошо. Обертывание — это очень хорошо. Всем настоятельно рекомендую. Полностью избавляет от ощущений вообще. Обертывание — это как середина второго месяца на море. Голос Оли доносится сквозь сон, но я стараюсь не вслушиваться в объяснения, из чего сделаны эти гели и как они помогают от всего, включая целлюлит, «которого у вас, конечно, нет, но многие мучаются, а мужчины вообще к нам редко приходят, в лучшем случае раз в неделю, потому как много работают, совсем другое дело женщины, теперь вот эту ножку поднимите, Алексей, а теперь переворачивайтесь на спину». Тело способно поднимать ногу и переворачиваться на спину без малейшего участия духа.

Собственно обертывание занимает двадцать минут посередине двухчасовой процедуры. Это единственный момент, когда телу приходится включить обратно голову и принять решение: оставит мне Оля на эти двадцать минут свет или нет. Я буду спать в темноте. Оля запеленывает меня в термоодеяло, спрашивает, не жарко ли, гасит свет и уходит. Мне тотчас открывается страшная истина: стоит кому-то примотать вам руки к бокам и предписать полную неподвижность, как начинает чесаться левая бровь. Я вступаю в борьбу с бровью силой разума. Стараюсь думать о чем-то приятном. После некоторых колебаний останавливаюсь на островах Зеленого Мыса. Бровь отступает.

«А сейчас мы наденем халат, — говорит в моем сне Оля, — и пойдем в душ. Пойдемте?» Идите, идите в душ с девушкой Олей. Клеенчатый кокон, в котором вы пребываете, она завернет в халат и поведет вас такой мумией по лестнице, даст вам душистых полотенец и сменную пару одноразовых бикини. А потом вы вернетесь, ляжете на кушетку и опять отключите все ощущения. И все повторится вновь. А потом вы выйдете на улицу, свободные от целлюлита, чувства долга и чувства вины. И не пойдете на работу, куда вам, по правде говоря, срочно нужно, а пойдете ужинать, а потом домой, досматривать сны про острова Зеленого Мыса. И одна только мысль будет в голове: как бы так устроить, чтобы начальство хотя бы раз в неделю посылало вас в Олину комнату с французскими дипломами на стенах и баночками с водорослями в шкафах.

Вторник, 12.00 

Во вторник я иду стричься к Эдуарду Тришкину (салон «Для тебя»). «Почему?» — спросил я Настю Лыкову. «Потому, — ответила мне Настя, — что Эдуард Тришкин стрижет девушек из Le Form, а уж они-то настоящие красавицы». Девушек из Le Form я не видел, но звучит убедительно. Только, предупреждает меня Настя, с Эдуардом Тришкиным надо быть очень строгим. Надо ему сразу очень строго сказать, как меня стричь (очень коротко), а то все парикмахеры — люди творческие и постригут как-нибудь по-своему (например, не очень коротко).

Я воспитывал в себе строгость целую неделю. Целую неделю я знал, что вот войду я в салон «Для тебя» и строго так скажу с порога: «Здравствуйте, Эдуард Тришкин!» И Эдуард Тришкин сразу поймет, что со мной шутки плохи, и пострижет меня так, как мне надо (очень коротко).

Все испортили два обстоятельства. Во-первых, невозможно быть очень строгим, если еще вчера вам делали антистрессовое обертывание. А во-вторых, совершенно невозможно быть очень строгим, если вы полчаса проплутали в поисках салона на самом ужасном морозе в истории человечества. Генералом Карбышевым вваливаетесь вы в теплое помещение с улицы, глаза ваши слезятся от ветра, губы сведены ледяной судорогой, и нет сил строго так сказать с порога: «Здравствуйте, Эдуард Тришкин!» А при первом взгляде на Эдуарда Тришкина вы заметите, что сам он подстрижен отнюдь не очень коротко. Прямо говоря, волосы Эдуарда Тришкина доходят Эдуарду Тришкину до середины спины. И худшие ваши подозрения вскоре оправдаются: творческий человек убедит вас, что стричься очень коротко было бы чистейшей воды безрассудством, что надо подчеркнуть объем, выделить линию шеи, и, словом, пострижет вас как-нибудь по-своему. И вы дадите подлой мыслишке, что, возможно, подчеркнуть объем — не такая уж абсурдная идея, а если что, всегда можно перестричься покороче, словом, вот этой вот мысли вы дадите пустить ядовитые щупальца в ослабленном морозом и антистрессовым обертыванием сознании. И вас постригут не очень коротко.

Превращаю яд в лекарство. Пользуюсь бедой, чтобы выяснить, кто из сотрудников журнала «Афиша» мне настоящий друг, а кто лицемерная тварь. Вернувшись с новой стрижкой в редакцию, понимаю, что среди всех, кого считал своими братьями, с кем пил текилу после сдачи номера и плясал на столах, что среди всех этих людей только три человека могут сказать мне правду в лицо. Три человека: главный редактор, злорадно хихикающий, так как целью его с самого начала было устроить из моей красоты клоунаду; фотодиректор, тотчас же пообещавшая, что для съемки меня, конечно же, перестригут в «Персоне»; и полностью лишенный растительности на голове издатель Эндрю Полсон, сравнивший меня с дальнобойщиком из Нью-Джерси. Прочие бывшие при этом прячут глаза и клянутся, что новая прическа мне до крайности идет. У-у-у-у-у. Я не знаю, как стригутся дальнобойщики из штата Нью-Джерси. Мне кажется, что я стал похож на пэтэушника 80-х годов или на жителя бывшего соцлагеря середины 90-х. Одна мысль утешает: из двух человек, которых приводили мне в пример, убеждая согласиться на такие эксперименты над собой, один, Алексей Казаков, сейчас лежит дома с сотрясением мозга, второй, Валерий Панюшкин, — в Боткинской больнице с переломом ноги. Так что я действительно легко отделался. Но самое страшное впереди.

Фотография: Сергей Дандурян

Среда, 18.00

Самое страшное называется «чистка лица». Как это страшно, выяснилось совершенно случайно, когда кто-то из знающих людей случайно обмолвился, что фотографировать меня можно не раньше, чем через неделю после этой процедуры, потому как человек от нее покрывается красными пятнами. А еще меня там будут бить по лицу током, что называется д’арсонваль. Зато потом кожа сделается совершенно как у младенца.

Окровавленные младенцы снились несколько дней. Из-за них я даже проспал запланированную чистку лица у девушки Карины («М’Арт-Студио») в воскресенье. Затем нашел предлог не чистить лицо во вторник (Карина, если вы это читаете, — извините меня, пожалуйста). Но тянуть с этим дальше не получилось. Пришлось проявить твердость и решительно отправиться к девушке Вале в Beauty Style (показываться на глаза Карине твердости уже не хватило).

Что вам сказать про девушку Валю? Рядом с ней, как подметила Настя Лыкова, очень уютно. Она уложила меня на кушетку и смотрела мне в лицо через огромную лупу. Глаз у Вали был размером с меня всего. Этим глазом она сразу заметила, где меня надо почистить. И сразу все про это рассказала. Что кожа у меня комбинированная, клетка делится и в порах остается всякая гадость, которую она сейчас будет оттуда выгонять. И что будет мне новое лицо, а ей от этого — эстетическое удовольствие, как у художника от законченной картины. И что процедура эта довольно, как сказала Валя, ощутимая для меня будет. А током действительно бьют, чтобы поры обратно закрылись.

Но сначала мы их открывали. Открывали мы их очищающей маской, которую если делать самому себе каждый день утром и вечером, то тогда лицо всегда будет как у младенца. Потом сделали мне пилинг — тоже маску, только с катышками, чтобы снять самый верхний слой кожи. Потом закрыли мне глаза и долго грели лицо паром. Я, конечно, подглядывал — пар идет из серьезной на вид машины с лампочками и кнопками. Лампочки загадочно перемигиваются, как у компьютеров из советских фантастических фильмов. Эта машина мне особенно понравилась.

Зато мне совершенно не понравилось, как мне чистили поры салфетками. Даже когда по радио передали песню «Bésame Mucho» в исполнении певицы Сезарии Эворы. Это действительно ощутимо. Девушка Валя занимает меня рассказами. Про то, как мужчины ходят к ним редко и настаивают на специальных кабинетах — где все то же самое, те же косметологи и то же оборудование, но это мужские кабинеты. Про то, как она чистила лицо своему племяннику. Про Ирину Муравьеву, которая катается на роликах и поет «Позвони мне, позвони…». Я стоически заверяю Валю, что мне совершенно не больно. Валя делает вид, что верит мне. Я спрашиваю про красные пятна. Валя говорит, что через месяц они исчезают без следа. Я не сразу понимаю, что Валя шутит.

Грозный д’арсонваль же оказывается делом совершенно ерундовым. Всего-то электрического — жужжание и запах озона, ощущений же нет вообще никаких. Просто водят по лицу через марлечку стеклянным пузырем с проводками. Гораздо интереснее последняя маска, которую делает мне Валя. Маска эта устроена из полупрозрачных комков, которые сначала растекаются по лицу, а потом густеют и схватываются в белесую непрозрачную пленку с дырками для глаз, ноздрей и рта. Через несколько минут Валя отдирает этот блин с моей головы и строго-настрого запрещает несколько часов трогать лицо, как бы мне этого ни хотелось. А то все, говорит, сразу к зеркалу бросаются и давай себя хватать: я это или не я. Я на всякий случай привираю, что вообще никогда себя за лицо не трогаю. Подходя к зеркалу, прячу руки за спину. Корчу в зеркало рожи. Валя из-за спины говорит, что даже если я сам не замечаю разительных перемен во внешнем облике, то девочки на работе обязательно все заметят и мне расскажут.

Я этого до сих пор жду. А лишенный растительности Эндрю Полсон заметил, что сколько бы денег журнал на мою красоту ни потратил, я все равно ни капли не изменился, а это значит, что у меня чрезвычайно сильная personality. Кажется, это комплимент. А красные пятна так и не появились. 

Текст
  • Алексей Асланянц