1999 2000 2001 2002 2003 2004 2005 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012 2013
Диссидент Валерий Панюшкин разговаривает с Леонидом Федоровым Переписка с Дуней Смирновой Один выпуск постоянной рубрики

Ч/БИрина Меглинская и Константин Агунович разговаривают с Сергеем Леонтьевым

Фотография: Сергей Леонтьев

26 октября в Музее архитектуры откроется выставка: Сергей Леонтьев покажет двадцать четыре снимка Останкинской телебашни. Московская эмблема появляется на снимках Леонтьева в разных видах, в том числе и горящей, но серия Леонтьева не о закатах, восходах и красоте дымящейся полукилометровой спицы. Хотя и о красоте тоже. Леонтьев получает призы за архитектурную фотографию, делает душераздирающие репортажи, его приглашает администрация президента, ему заказывают съемку ювелиры. Его талант универсален, но всякий раз с определенностью можно сказать, что это – Леонтьев. Последняя персональная выставка Леонтьева прошла в 1996 году в Германии, хотя со второй половины 80-х он остается одним из самых заметных фотографов России. Леонтьеву 38, он может годами разрабатывать одному ему известную тему — и не спешит высказываться. Накануне новой выставки фотодиректор «Афиши» Ирина Меглинская и обозреватель Константин Агунович встретились с Сергеем Леонтьевым у него в мастерской.

Меглинская: Твои фотографии можно узнать всегда: вот фото Леонтьева. Ты до ста лет, дай тебе бог, будешь в этом приеме работать? Или с цветом попробуешь, к примеру?

Леонтьев: Ну, мне-то кажется, что переключиться со съемки людей на съемку башни или там птиц — это такая перемена, что о цвете, о компьютере тут даже нечего говорить. Я снимаю лица, это мое, но с 1994 года, когда я что-то такое делал, я находился в ждущем режиме, что ли. Что-то предпринимаю, экспериментирую, но пока ничего не выходит. И чтобы не терять форму, занимаюсь птичками, башнями. Беру тайм-аут, долгими годами ничего не делаю, то есть не произвожу фотографий...

Фотография: Сергей Леонтьев

Меглинская: Художественных жестов.

Леонтьев: Нет, почему, художественные жесты я как раз произвожу. Вот сижу, взявшись за голову руками: «Ах, у меня не идет такая тема, ах, у меня не выговаривается».

Меглинская: Ты, наверное, единственный человек, который может, проснувшись, отменить все свои коммерческие планы из-за того, что солнце правильно стоит, небо правильно голубое и облака перистые.

Леонтьев: Да, случалось. Я же не настоящий коммерческий фотограф.

Меглинская: А какой? Понарошку?

Леонтьев: Понарошку. В том-то и дело, что все понарошку.

Меглинская: То есть ты игрок?

Леонтьев: Ну как игрок... я, может быть, назвал бы себя языковедом. Я занимаюсь, как ни стыдно в этом признаться, вопросами языка фотографии. Вот я сделал в октябре 1993-го репортаж, чтобы посмотреть, как получится одна из придумок: портреты снять на пожаре, чтобы сзади все полыхало и рушилось. Сделал один раз — и все, с тех пор, по-моему, репортажей не снимал. Или вот сейчас — башня, вроде архитектурная фотография, мне это очень интересно. Теперь я притворяюсь архитектурным фотографом.

Меглинская: А в «Афише» ты притворялся фэшн-фотографом?

Леонтьев: Притворялся, конечно. Как это еще назвать? Конечно.

Фотография: Сергей Леонтьев

Агунович: А сколько есть вариантов у фотографа — притвориться?

Леонтьев: Достаточно. Чего я только не снимал, такие разные жанры.

Меглинская: Тебе просто жизнь позволяет играть в какие-то игрушки.

Леонтьев: Ну почему «позволяет»? А знаешь, что приходится с ней делать, чтобы она позволяла?

Меглинская: Но тебе же все равно удается снимать, например, птиц? Ворону над Кремлем?

Леонтьев: Ну на самом деле я тогда Кремль снимал, а не ворону.

Меглинская: Это что, был заказ такой кремлевский?

Леонтьев: Да, от Бородина. Я таскался с камерой, тележкой — телега, как этот стол, чуть подлиннее, с аппаратурой; мы ездим-ездим по Кремлю, у нас база под кустом у какого-то собора. Снимал на слайд тринадцать на семнадцать — дорогой формат. Стоишь, ждешь солнца — самое красивое лучше, когда облака и солнце выскочит. А тут птица — фьюить! И ты на нее реагируешь. А тринадцать на семнадцать — это восемь долларов лист.

Меглинская: То есть языковед просыпается, и коммерческий заказ по фигу.

Леонтьев: Или когда мы банк снимали: стоишь ты на крыше, а тут вдруг что-то вылетает, и ты нажимаешь... а что вылетело, не видишь. Хорошо, если голубь — нормально, пойдет. А если ворона?

Меглинская: Да, ворона и банк — это как-то не очень.

Леонтьев: А там еще и чайки. На каждую чайку — два голубя и четыре вороны.

Меглинская: Ты как-то сказал, что коммерческую, прикладную фотографию ты воспринимаешь другой частью тела. Так ты говорил?

Леонтьев: Нет, «другой частью тела» я не говорил — другой частью организма.

Меглинская: Ну хоть что-то тебя в фотографии для заработка впирает?

Леонтьев: В коммерческой фотографии? Ну да, конечно, одна половина организма полностью повторяет другую. Но это для меня настолько разные вещи: то, чем я занимаюсь, и прикладная фотография. Это другой мир, я там не живу. С прикладной фотографией у меня отношения скучные. Одно время я даже думал вывозом мусора заниматься.

Меглинская: А это что за тема?

Леонтьев: Это не тема, это по-настоящему, для заработка. Печатаешь объявление в «Из рук в руки»: «Вывоз мусора». Две машины — на базе ГАЗа, что ли. Была возможность их в парке пристроить, чтобы можно было где-то обслуживаться...

Фотография: Сергей Леонтьев

Меглинская: Спать...

Леонтьев: Спать — нет, работа в две смены. Помню, у одного моего несостоявшегося коллеги в самый мороз три машины сломались, и вот он на морозном рассвете костры под ними жег, чтобы двигатели заработали, — о, такая романтика вывоза мусора! Я бы этим занялся, реально, если бы на это уходило столько же времени, сколько уходит на мою коммерческую фотографию... Я очень ответственно к ней отношусь, очень сильно работаю, когда я снимаю для журналов. Но это не творческая работа.

Меглинская: Но я как раз пытаюсь эксплуатировать другую часть твоего организма.

Леонтьев: В этом и опасность. Ты пытаешься использовать то, что... не продается. Когда я думаю: а, ну понятно, ты хочешь, чтобы я снял так, как я могу, — ну так я же могу так, как я могу. И я иду и снимаю, а выходит холодно. Потому что я мог бы заниматься тем, чем я занимаюсь, а мог бы и нет. Хотя, наверное, это хороший баланс. Редко я видел людей, которые считали бы себя на своем месте. Людей без сомнений по этому поводу я вроде даже и не встречал.

Меглинская: Тебе повезло. Это признак ума — сомневаться.

Леонтьев: Сам я сомневаюсь, каждую секунду сомневаюсь.

Фотография: Сергей Леонтьев

Агунович: Сергей Леонтьев выполняет кремлевский заказ. Сергей Леонтьев выставляется в Музее архитектуры. Сергей Леонтьев снимает моду для «Афиши». А кто тот, кто каждый раз в объектив заглядывает? Кто такой Сергей Леонтьев?

Леонтьев: Ответ будет какой-то негативный: в том-то и дело, что фотограф — это никто. И это первое, что меня к фотографии привлекло: фотоаппарат дает мне возможность быть как бы над схваткой. B принципе, вопрос фотографу «Ты кто?» неуместен, потому что фотограф должен быть никем — тогда он может свои фотографические функции отправлять лучше всего. Например, этот социальный репортаж: стреляют друг в друга из танков, из автоматов, и тут на вопрос «Ты кто?» просто нельзя отвечать, потому что как только ответишь, сразу получишь.

Агунович: Я никто, когда я сижу и слушаю кого-то внимательно. А когда стреляют, что интереснее: как стреляют или что стреляют вообще?

Леонтьев: Интересно то же, что и в мирное время: композиция, план, дерево, озеро, башня, стекла брызнули...

Меглинская: Ворона полетела...

Леонтьев: Помню, я только начинал фотографировать, снимал на дискотеках, музыка, танцы, — и только лет через пять стал понимать, что музыка-то не пишется. Поэтому надо успокаиваться и как-то отстраиваться от этого. То же самое с автоматами. Звук не пишется. Вот помню: я снимаю, как эти, ну кто там, входят в четырнадцатый подъезд Белого дома, они отстреливают на фиг запертый замок... А я только смотрю и думаю: какую мне поставить выдержку — звук не пишется, так хотя бы автомат чтоб дрожал. И я поймал, он таки дрожит. Ну и кто я? Сочувствующий либеральным идеям — или за парламент у меня сердце кровью обливается? Ни то ни другое, я смотрю на композицию.

Агунович: Это из-за того, что ты такой есть, или из-за того, что фотография такая?

Леонтьев: Фотография, конечно. Я, когда бросил пединститут и занялся фотографией, просто искал...

Меглинская: Средство самовыражения?

Леонтьев: Скорей это способ организации жизни, а не средство самовыражения. Фотография позволяет мне, оставаясь собой, таковым не являться. Вот являюсь я куда-то с фотоаппаратом, на какую-нибудь тусовку, и там выпиваю и общаюсь — и снимаю. И кто я, какое мое отношение к тусовке, сказать трудно.

Меглинская: Твоя первая серия — «Опыты жесткой фотографии»...

Леонтьев: ...она исполнена любви к людям.

Фотография: Сергей Леонтьев

Меглинская: Но на первый взгляд можно заподозрить ровно обратное.

Леонтьев: Я понимаю, понимаю.

Агунович: А как с позицией? Тебе важно, чтобы было видно, что тебя самого интересовало?

Леонтьев: Птичка вылетает, колонна рушится, букашка вылезает из земли или самолет падает с кучей жертв — это должно быть неважно. Что — неважно, важно — как. Это я искренне говорю. Конечно, меня волнует общественная значимость изображенного, но волнует в очень маленькой степени, потому что я не журнальный, не репортажный фотограф. Конечно же, у меня либеральные идеи, понятно, что я не фашист, не коммунист, но мне жалко и тех и других, я понимаю, что и те и другие неправы. Поэтому меня некоторые друзья мои, оставаясь моими друзьями, не любят — за то, что я оправдываю людей, которых они однозначно считают врагами. Даже не о политике речь, а о каких-то бытовых делах.

Меглинская: Сережа, ты просто человек будущего.

Леонтьев: Вряд ли. Это не очень жизненная позиция. Фотография позволяет с таким отношением к жизни как-то существовать.

Фотография: Сергей Леонтьев

Меглинская: Это позиция нормального, правильного современного человека.

Леонтьев: Да, но до тех пор пока не надо принимать решение. Потом эта позиция уже не срабатывает. Вот, предположим, я на каком-нибудь чтении, молодые поэты читают свои стихи. Поэты молодые, стихи корявые — их слушают люди и шепчутся: какое говно, какой ужас. А где я? Стихи говно, но эти — мудаки, которые ругают людей или корчат рожи в зале, — а те-то, на сцене, видят, что стихи их не нужны никому, что шум стоит. И где моя позиция? Мне жалко и человека, на которого шикают, и тех, кто его слушает, — я ни с теми, ни с другими.

Меглинская: Мне кажется, это не имеет отношения к фотографии.

Леонтьев: Нет, имеет, очень имеет.

Меглинская: Вот я не фотограф, но у меня сердце кровью обливается от жалости, когда певец на сцене пускает петуха или когда смотришь передачу «Знак качества», которую, к сожалению, отменили. Это свойство человеческого характера.

Леонтьев: А представь, что перед тобой поставлен выбор и надо встать и сказать: «Прекратите шуметь», или наоборот: «Иди со сцены». Как-то ведь я должен на это отреагировать.

Меглинская: Видимо, тебе жизнь не давала таких ситуаций, когда тебе надо было принимать резкое решение, поэтому не будем говорить, можешь ты это делать или нет.

Леонтьев: Почему, были моменты... Просто существует какое-то третье решение, что ли: ни да, ни нет.

Фотография: Сергей Леонтьев

Меглинская: Это ты и коммерческое фотоагентство ваше имеешь в виду, «Легкую жизнь»? Вы же собирались и художниками оставаться, и деньги зарабатывать?

Леонтьев: «Легкая жизнь», видишь ли, — это такое домашнее образование. Просто мы так назвали свою рабочую группу, которая состояла из моих друзей, Леши Шульгина и Юры Пальмина, и меня, — и в разное время разные люди к ней примыкали. Это название уже не так звучит, а раскручивать мы в свое время его не стали — несерьезно ко всему относимся. И к деньгам тоже. Ну что это за название — «Легкая жизнь»? Шульгин его из артистизма принял, а когда до серьезного дела доходило, когда мы собирались опубликовать что-то под этим лейблом, то избегал этого названия. Несерьезное название... Я сейчас отношусь к нему как к проверке на вшивость: удастся это название удержать — значит, хорошо.

Меглинская: Значит, ты пошел путем воина, а Шульгин — путем отшельника?

Леонтьев: Ну, это не я сказал.

Интервью
  • Ирина Меглинская, Константин Агунович